Sherlock. Come and play

Объявление

Игра закрыта. Спасибо за эти чудесные пять лет.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Sherlock. Come and play » The end! » The beginning [#2]


The beginning [#2]

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Основной состав: Brian Ross, Daniel Morton, Peter Cole, Frank Fleming, Beatrice Hampton.
Кураторы: Matthew Crawford, Master.


► Рейтинг игры в данном форуме - NC-17. Разрешено графическое описание сцен насилия и жестокости™.
► Весь игровой раздел скрыт от гостей и игроков, не участвующих в квесте.
► В этой теме выкладка постов производится рандомно, Мастер завершает эпизод.
► Персонажи не контактируют друг с другом. Эпизод носит ознакомительный/вводный характер.
► От каждого участника требуется один пост, включающий в себя текст, который был написан в качестве пробного поста (изм. - пост по желанию) + небольшой отрывок, описывающий факт побега (размер отрывка на ваше усмотрение, хоть 5 строк, хоть 50).


В качестве напоминания

"<...> Их было пятеро. Сигнализация вежливо промолчала, когда открывались двери и окна и невесть куда исчез весь персонал. Исчез ненадолго — примерно на час, но его было вполне достаточно, чтобы пятеро опаснейших пересекли холл и просто покинули лечебницу через центральный вход в час, не предназначенный для посещений."

+1

2

Доктор Коул - он до сих пор в мыслях называл себя “доктором”, и путем длительного убеждения вынудил персонал клиники называть его так же - шел по пустым коридорам, окрашенным в светлые спокойные цвета, и не чувствовал никакой разницы между вчерашним днем, когда его вели на обязательную беседу к неучу, притворявшемуся дипломированным психиатром, и сегодняшним, когда его путь лежал к свободе. Пожалуй, из всех его соседей он единственный никогда особо не страдал из-за того, что вынужден прервать свою миссию и задержаться в Бродмуре. Он знал, что все в мире происходит не просто так, а повинуясь великому плану - великому деланью мироздания, которое отделяет достойных от недостойных, и если ему полагается подождать - что же, он подождет.
А разница должна была бы быть. Ему так и не удалось убедить своего якобы врача показать ему его историю болезни - что там, интересно, придумали эти глупцы, чтобы запрятать его в Бродмур? За все эти годы им так и не удалось “вылечить” его, но они упорно продолжали этот балаган, не желая признавать, что он, доктор Питер Коул, видный специалист в детской психиатрии и магистр ложи, совершенно здоров. Его - нет, не побег - уход из больницы должен был бы стать победой здравого разума над зашоренными умами. Обставить это следовало бы соответствующе.
Вокруг никого не было, но доктор Коул был уверен, что даже попадись он кому-нибудь на глаза, его не посмеют тронуть. Поэтому он свернул в коридорчик, уходивший влево, и уверенно толкнул дверь с надписью “Только для персонала”.
Доктор Коул любил психиатрические лечебницы. Они все одинаково выглядели, одинаково пахли, одинаково следовали устаревшим методам. Это врачи могут быть сколько угодно современными - устанавливать с сумасшедшими хорошие отношения, создавать видимость уюта, отпускать домой на выходные - но, будь на то воля персонала, пациентов до сих пор держали бы спеленутыми в смирительные рубашки, превращали бы агрессивным медикаментозным лечением в кататоников, а то и вовсе прижигали бы каленым железом. Суеверия младших чинов всегда победят любой прогресс, потому что суеверия тоже были частью алхимических процессов, происходивших в мире.
Он знал, как работает эта система, и умел играть по правилам. Но обходные ходы, невидимые прогрессивным проверкам и активистам антипсихиатрического движения, он тоже знал отменно. У уборщиц всех лечебниц, где ему случалось бывать, была одна и та же слабость - для дезинфекции помещений вместо новомодных средств они использовали раствор без цвета и запаха, благодаря чему его нельзя было унюхать так же легко, как хлорку  - старую добрую сулему. Хлорид ртути - это, конечно, не ртуть, но лучше, чем ничего, особенно учитывая, что ртутный термометр в больнице теперь днем с огнем не сыщешь.
Банка с сулемой была почти полной. Этикетка пожелтела - сколько, интересно, ей лет? - но в качествах препарата доктор Коул был уверен. Теперь можно было браться за дело - это не заняло бы много времени.
Дверь в общую комнату отдыха небуйных пациентов тоже была не заперта, и персонала в ней тоже не было. Лечебный процесс тут, должно быть, шел полным ходом - никто из пациентов не пытался уйти. Они собирали головоломку, играли в монополию картинками, вырезанными из комиксов, кто-то монотонно нажимал одну и ту же клавишу на детском синтезаторе. Печальное зрелище.
- Добрый день, - сказал доктор Коул тем искренним, глубоким голосом, который всегда вызывал симпатии и доверие у его маленьких подопечных.
Он дождался ответного нестройного “Добрый день”. и только потом продолжил.
- Я - ваш новый врач и я пришел сообщить, что мы все скоро расстаемся - потому что я могу вас вылечить прямо сейчас. Да-да, все сработает. Нет, я не такой врач, как другие - я смотрю в самую суть проблемы. А проблема, мои дорогие друзья, в том, что вы безумны. Но мы с этим справимся. Болезнь засела в вас, впиталась в тело и не хочет оставлять его. Но что мы говорим болезни в таких случаях? Нет, не “не сегодня”. Мы говорим: “Пришло время амальгамации. Нет, совсем не больно. Вот это, - доктор Коул вытащил из-за спины банку с сулемой, - это замечательное средство впитает вашу болезнь, и безумие покинет ваше тело вместе с ней - совсем скоро”.
Более активные из больных заинтересованно смотрели на сулему, один встал и направился к доктору, жадно протягивая к банке исколотые иглами руки.
Где-то далеко хлопнула дверь. Доктор Коул посмотрел на часы над дверью - он потратил на все про все не больше четверти часа, однако следовало все же поторопиться.
- Возьмите, - бережно, чтобы не коснуться тела, от которого несло безумием, отдал банку доктор Коул. - Колите... Нет, лучше все же пейте. Помогите себе и другим - вы все покинете Бродмур сегодня. Прощайте.
Доктор Коул вышел, но задержался, чтобы посмотреть в окошко на двери, принимают ли пациенты его лекарство. Те принимали. Всего несколько человек не спешили присоединяться к сеансу спонтанного самоизлечения.
Доктор Коул поспешил в сторону центрального выхода.
Он соврал им только в одном.
- Кому нужна амальгамация - под властью этого знака зодиака, - тихо фыркнул он, пересекая холл.
Пришел час дистилляции, пора очищения. В этом месте, как и всюду в мире, было слишком много ненужных людей.
Этим и стоило заняться в первую очередь.

+3

3

За те почти десять лет, которые он провел на лечении, двери открывались не вовремя только однажды, когда какой-то умник заподозрил начавшийся в подвале пожар. Возле дверей вырастали дюжие санитары, ласково предлагавшие особо опасным мягкие наручники и дозу успокоительного. Окна же.. дайте подумать... пожалуй, что никогда.

Фрэнк заинтересованно повернул голову в сторону двери. Признал наибольшую симпатичность окна: скрутишь простыни - спустишься к самой земле, потратив на это время в десятки раз меньшее, чем на плутание по коридорам, в любой момент которого кто-то может включить электронику вновь и захлопнуть манящие двери. Вскочил, пока не очухался персонал, сгребая простынь с одеялом в тяжелый узел, кинулся к окну, связывая их на ходу, и лишь вдохнув донельзя свежий воздух, отдающий свободой, сфокусировал свое внимание на полной тишине. Нет, не той тишине, когда совершенно нет звуков - двери открылись, где-то еще шелестели замки окон, за дверьми заволновались беспокойные пациенты, почувствовав, что происходит неладное; но нигде, нигде не было слышно тяжелого бега задыхающихся и очень решительных санитаров, грозных окриков медсестер или их же ласковых увещеваний. Мужчина медленно, очень медленно обернулся, небрежно бросив узел белья на кровать и проявив на лице предвкушающую ухмылку. Он еще успеет выпрыгнуть из окна. Пока же начиналась игра.

Кабинет реанимации, соседствующий с хирургией, находился несколькими этажами выше, блестящий, вычищенный, вызывающий с первого взгляда любовь, пусть Фрэнк и был в нем всего лишь однажды в далеком прошлом. Инструменты разложены четкими, аккуратными рядами - полная симметрия, никакого оскорбления перфекционизму, новые, старые, идеально вычищенные, острые скальпели, короткие ножнички, изящно изгибающиеся зажимы, где-то в ящиках должны были лежать щипцы - все это пробуждало нервную дрожь в пальцах, возбуждение, не имевшее никакого отношения к сексуальному, но столь же близкое по духу и напряжению внутренних струн - чуть тронешь, и мужчина разразится счастливым хохотом, который уже плясал вовсю в его глазах фокстрот.
- Ты видишь? Видишь их красоту? - горячий шепот коснулся аккуратного ушка прихваченной этажом ниже пациентки. По больнице слухи летают быстро, даже на закрытые этажи; ни медсестры, ни охрана, ни санитары не знают, насколько широки возможности человеческого разума, содержащегося почти в полном информационном вакууме на протяжении многих лет: он улавливает малейший шепот, просеивает информацию, складывает картину, выковывая самостоятельно, где нужно, недостающее звено. Девушка - лет двадцать пять, шизофрения, навязчивые состояния, любимая пациентка глав.врача, поскольку испытывает к нему полное доверие, а потому быстро пошла на поправку. Завтра.. Нет, послезавтра ее должны были выписать и признать полноценным, дееспособным членом общества. Как страшно, что это случится только...никогда.
Фрэнк аккуратно придержал начавшую опадать спутницу, вытаскивая из сонной артерии иглу. Взломать шкафчик со "срочными" лекарствами для буйных - проблема меньшая, чем подняться на несколько этажей вверх.
- Ничего не бойся, - ласково прошептал бывший доктор, укладывая свою пациентку на хирургический стол и подготавливая инструменты. - Страшно не будет. Уже никогда.

Побороть свой перфекционизм и оставить в беспорядке тело и инструменты можно только ради большой игры: доктор оценит, как быстро его пациент пошел на поправку, стоило только дать ему правильный ключ. Захлопнув ногой за собой дверь кабинета главного врача, Фрэнк бережно опустил рядом со стулом пакет, с уголков которого начинала покапывать кровь. Огляделся, прошелся вдоль стеллажей, сыграв пальцами ритм танго на корешках книг, прежде чем развернуть к себе монитор компьютера и несколько робко коснуться клавиш. Компьютер у Фрэнка когда-то был. Когда-то очень давно. С тех пор техника была знакома ему только по специализированной литературе, бодро рассказывающей, как современные технологии ушли далеко вперед.
Папки-папки-папки. База данных. Фрэнк Флеминг. Delete навсегда, со всех компьютеров, объединенных в общую сеть. Бумажный вариант должен находиться где-то в картотеке (туда, - с сожалением глянув в окно, был вынужден решить Флеминг, - он наведается позже. Как-нибудь в другой раз), остальные данные можно уничтожить уже снаружи, когда появится своя собственная сеть и, возможно, хакер, прилагающийся к ней. Фрэнк знает, как убеждать сотрудничать. Ласковыми руками он вытащил из пакета уже переставшее трепыхаться сердце - маленькое сердечко почти поправившейся девочки, здравствуйте доктор, в жизни каждого человека должен однажды появиться мужчина, который с широкой улыбкой раскроет двери в ваш персональный ад, - сердце, которое он бережно уложил ровно в центр внушительного стола, украсив воткнутой парусом на длинной шпажке запиской:
"Дорогой доктор.
     Мои руки вы получили насильно, сердце, так и быть, я подарю вам сам. К сожалению, оборудование вашей больницы не позволяет сохранить его бьющимся и живым до вашего прихода, но, на мой взгляд, даже это всяк лучше той пустоты, что занимает вашу грудную клетку.
Вечно ваш,
Фрэнк.

p.s. из меня всегда был плохой Гудвин, но, обещаю, однажды дровосек получит желаемое."

Минут через пятьдесят после того, как все двери открылись, по ступеням главного входа спустился рыжеволосый мужчина в строгом костюме, легкомысленно насвистывающий подслушанную у кого-то из медсестер мелодию. У него был повод быть довольным собой: за это время он успел провести спешную и небрежную операцию, уничтожить все документы, до которых смог дотянуться, и найти свой собственный, специально для судов сшитый костюм, ассоциировавшийся с развлечениями и попытками вывести из себя очередных проверяющих. В тюрьму Фрэнк не хотел. Впрочем, за девять лет ему наскучил уже и Бродмур, отвлекший его от настоящей работы.

+3

4

Начало

Мария приходила в длинном ярко-красном платье. Губы были того же цвета, но перед входом она стирала помаду салфеткой. Дэниэл видел её здесь не единожды, но приходила она только по праздникам, словно вера была для неё чем-то вроде арендной платы: выполнил обязательство и не вспоминай до следующего раза. Однажды она прошла мимо Дэна, обдав его терпким запахом со сладкими гнилостными нотками. Запахом похоти.
Запахом греха.
Мортон посмотрел ей вслед, она вдруг обернулась и неловко прикрыла губы испачканной салфеткой (будто подумала, что он священнослужитель), а потом быстро скользнула в церковь. В тот день всё и решилось.
Он не спешил, подготовил всё тщательно, времени было достаточно. Здание крематория, в котором он работал, по ночам и выходным пустовало, да и в остальное время трупов в нём было больше, чем людей. Местечко мрачноватое, на пустыре, никто и не заметит, если катафалк вдруг прибудет в воскресенье. И даже ярко-красное пятно, мелькнувшее на фоне серой стены, не привлечёт внимания. Людям свойственно держаться подальше от таких мест, они по неразумности своей думают, что в них обитает смерть.
Дэн знал, что смерть нигде не обитает. Даже в мёртвом теле. Не она должна пугать людей, а разложение ещё живой души. Но как раз те, кто разлагаются, этого и не понимают, они отчаянно цепляются за свои жалкие жизни, пропитанные грехом.
Как, например, Мария.
Промозглая сырость подвала, голое тело и боль от верёвок стали её реальностью, когда она пришла в себя. Под холодным светом флуоресцентной лампы, бьющим в глаза. Это была операция без наркоза, прямо здесь и сейчас её начнут препарировать.
- "Не устоят нечестивые на суде, и грешники – в собрании праведных", - вдруг раздалось сверху, гулко отражаясь от стен.
Дэниэл стоял и смотрел на неё, не чувствуя ничего, кроме рвотных позывов. Лицо его было застывшим, и когда Мария подняла на него испуганный взгляд снизу вверх, ничего в нём не изменилось. Каждой клеточкой своего грязного тела она должна была ощутить весь стыд своего существования. И она согнулась, прячась за растрепавшимися чёрными волосами. Запястья её были за спиной связаны со ступнями, и любое движение причиняло ей адскую боль.
- Чего вы хотите? – подала она тихий, сдавленный голос.
- Я хочу, чтобы ты покаялась. Только кающиеся заслуживают прощения, все прочие будут отмщены,- голос Мортона был тих и спокоен, ладони сцеплены в замок, он стоял, словно Божий Ангел на суде.
- Я не… я не понимаю, что вам нужно, - она начинала плакать.
- Начни со слов «я согрешила, святой отец».
- Пожалуйста, - слёзы её переходили в рыдания, - пожалуйста, отпустите меня… прошу.
И тут глаза его блеснули. Из всепрощающего милостивого Небесного посланника он превратился  в жаждущего расправы инквизитора.
- Господь карает таких, как ты, грязная шлюха, и сегодня я буду Его правой рукой.
Подтянув закреплённую у потолка цепь, он стал обматывать её вокруг верёвки на запястьях. Мария поняла, что он хочет сделать и затрепыхалась, но только причиняла себе ещё больше боли.
- Пожалуйста, прошу вас… умоляю… я… я согрешила… святой отец,- сквозь всхлипы, дрожа, вымолвила она, едва ли уже соображая, что говорит.
Мортон застыл, отбросив цепь.
- Продолжай.
И, рыдая, она начала рассказывать о своих беспорядочных связях, о любовниках, об аборте, о прочей грязи, которую совершала, и даже просто о свой жизни, это был истерический выброс, лихорадочная исповедь, будто Дэниэл своим присутствием вытягивал на поверхность весь ил со дна её души. Лицо его постепенно менялось, смесь отвращения и злобы искажала его черты. Он выслушал всё молча, не проронив и слова, а после задал единственный вопрос, который мог её спасти.
- Ты раскаиваешься в содеянном?
- Да, я раскаиваюсь…- выдохнула Мария.
Он подошёл к ней спереди, нагнулся и поддел пальцем её подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. Зрачки её беспорядочно метались из стороны в сторону. Единственное, чтобы было видно в этом взгляде, - страх.
- Я дал тебе шанс, грязная шлюха. Но ты его не использовала. Я тебе не верю.
И он ударил её наотмашь худой белой ладонью так, что она упала на бетонный пол, а потом потянул за волосы прочь из подвала, вверх по лестнице. Она кричала в поисках помощи, но скоро потеряла сознание от боли.
Всё было готово для казни. Мортон снял с Марии верёвки и уложил её в деревянный гроб. Только на секунду он остановился, чтобы взглянуть на неё последний раз и произнести:
- "Всем отступника и грешникам – погибель, и оставившие Господа истребятся".
Голос разнёсся шелестом по всему пустынному зданию. Дэн покрыл гроб крышкой и забил гвоздями. Мария была жива и, возможно, уже в сознании, когда он поместил её в печь.
Страшный Суд начался.

Когда Дэниэл понял, что время пришло, рука его не дрогнула, он не торопясь вывел на стене завершающее «amen» и поставил точку. Это место, как и его душа, было теперь очищено. Он встал на колени, преклонил голову и, сложив ладони, помолился, поблагодарив Господа за окончание его духовного испытания. Затем он поцеловал нательный крестик – единственное, что ему позволили оставить, поднялся на ноги и шагнул за дверь.
У Мортона было достаточно времени, чтобы по-новому осознать свою миссию и себя самого. Он оказался здесь не просто так, это было испытание на прочность, на веру и на искушение. Не раз пути спасения возникали в его сознании, но он не поддавался, он должен был пройти этот путь до конца, освободившись, когда ему будет позволено. Как Иисус Христос, проведший в пустыне сорок дней и сорок ночей, он не позволил искушениям соблазнить его.
Всё это место было пропитано Дьяволом. Мортон слышал его дыхание, слышал шёпот по ночам, он вставал с койки и молился. Библию оставить не позволили – нелепая попытка притупить его веру – и он восстановил её по памяти. Никто бы никогда не заставил его проклясть Бога. Даже это тёмное создание, натянувшее на себя человеческую личину и возомнившее, что может вынуть из него душу. Дэниэл наблюдал посещавший его комнату медицинский персонал с мертвенным спокойствием, изучал каждое движение, каждую интонацию голоса. Впредь он должен быть более внимателен и выдержан.
Доктор, пожалуй, был очень осторожен и тщательно взвешивал каждое слово, но и в тоже время он был слишком самоуверен. Будто в кармане у него уже лежал подписанный кровью контракт. Он, кажется, плохо представлял себе, с кем именно имеет дело. Всё это походило на жалкие потуги соблазнить мессию хлебом и золотом. Мортон терпеливо ждал того дня, когда он сможет прижечь эту гниющую рану на плоти мира. Теперь у него было время обдумать все допущенные ошибки. В уме он всё заново рассчитал и распланировал.
Сейчас он и не думал задерживаться в этом пропитанном адом месте. Всё, что ему было нужно, он унёс в своей голове. Он спокойной и ровной походкой прошествовал по коридорам и лестницам, будто делал это уже тысячи раз, легко толкнул захватанную руками дверь и вышел из здания. Он замер только на мгновение, подставив лицо живому дневному свету и накатившим волнам приятного тёплого ветра. Это был хороший знак, Бог принял его, очищенного и обновлённого. Дэниэл улыбнулся, а потом быстро скользнул в переплетение улиц, растворяясь незаметной тенью. У него было ещё очень много дел. Сначала он хотел смыть с себя запах этого затхлого места. А потом нужно подготовиться к встрече с Дьяволом. Только теперь на территории Мортона.

+2

5

То что ее посадили в палату для особо опасных, до последнего поднимало настроение Триссе в эти печальные годы заключения. Подумаешь, подсыпала паре –тройке жирных индюков яды в кофе, так что же сразу в клетку закрывать? Беатриса сравнила бы себя с певчей птичкой в клетке, но никак не могла подобрать точное сравнение. Ни одно из этих милейших существ, не закапывали своих соседей на заднем дворике. Глупые-глупые курицы.
А все от чего? От умных людей, что примечательно мужчин. Трисса не была мужененавистницей, ох нет, как раз ей она и была. Подумать только, одна не верная хромосома, и по жизни тебе пророчат успехи в кулинарии. Беатриса бы была одной из сотен глупых домохозяек, если бы не воспользовалась этим в собственных интересах. Увы, но интересы других людей, тут не рассматривались, но Хамптон решила побыть немного эгоисткой.
Заточение в палате, как ни странно, женщине откровенно не нравилось. Началось с того, что карьера ее пошла под откос. Увы, но в преуспевающей компании, женщина отравительница оказалась лишней. Идиоты, они вышли на мировой уровень, только благодаря тому, что она скинула лишний груз. Но, что сказать, люди так подвержены вопросам морали и совести. Во вторых, ей запретили заниматься садоводством. Без своих детишек, Триссе было скучно и возможно одиноко. Разговаривать с молчаливыми растениями, было куда приятнее, чем с говорящими людьми, которые имели плохую привычку отвечать и спорить. Беатриса не любила когда с ней спорили, и делали что-то поперек планам. Она от этого немого бесилась, и немного убивала. Поэтому она скучала и мечтала, зарабатывая себе билет в ад, в один конец. Впрочем, место в комфортабельной сковородке, она себе давно оплатила.
Что было бы если бы Беатрис получила шанс выйти на волю? Ну вероятнее всего, она бы сделала что-то нечто неприличное с бывшим начальством. Так, чтобы после можно было попасть в новостные сводки, рядом с симпатичного вида трупом. Жаль, у нее не было достаточно сил, чтобы выворачивать руки. Триса еще помнила, что кинжал женщины-яд. А еще она помнила что вокруг нее муравьи в белых халатах, и довольно крепкие стены, которым и до кинжала и до яда, фиолетово.
Ну а потом, потом была игра. Женщина была слишком азартна, когда то она поставила все на кон, и проиграла, и это сильно ударило по самолюбию. Кон не сыграл, клетка закрылась, а Беатрис назвали сумасшедшей. Чтобы отыграться, нужно было ставить что-то больше, чем свобода. Хамптон конечно любила свою жизнь, но вять в подземелье  Бродмура совсем не хотелось. Ах, да. И еще, их кажется не спрашивали. Или ей это только показалось.
Когда двери и окна открылись, она только презрительно фыркнула, глядя на предлагаемый выход. Интересно, кто-нибудь полезет в окно? Предстояло великолепное представление, и Беатриса не хотела тратить лишние силы на игры в Ямакаси. К тому же, что-то ей подсказывало, что это будет не так уж легко сделать, с ее то данными, она и на деревья то взбираться не умела. Так что поправив на себе больничную одежду, словно  это было дорогостоящий костюм, и наконец то выпрямившись в полный рост, с наслаждением ощущая как тянет мышцы предвкушение свободы, женщина быстро покинула свою клетку, бросив прощальный поцелуй ее стенам. Конечно, разгуливать в таком виде по городу она не собиралась, потому пришлось найти комнату отдыха для персонала, где в шкафчиках удалось найти чей то пиджак, брюки и блюзу. Видимо каким то трем дамам, сегодня придется пережить серьезный удар, так как вещи были не так уж и плохи. А уж обувь, спасибо правилам больницы, обувь была прямо на выбор.
Поэтому в неназначеное время, назначенном месте, Беатрис стояла у выхода-входа в обитель зла и нарушенной психики и вздыхала свежий воздух. Руки как стебли цветка потянулись к небу, впитывая силу. Ну вот, теперь можно было и поиграть.

+1

6

13:00 (обед) - Глаза змеи.
14:27 – Шесть и Один. Семь или пять? Пять. Пять пальцев на руке, сжать и получишь один кулак. Смертных грехов уже много больше семи – среди них слепота и безучастие.
16:00 – Шесть и Шесть. Высший балл, лучший результат. В сумме двенадцать. Двенадцать знаков зодиака, двенадцать апостолов. Двенадцать месяцев и две кости – дважды. Почти то время, что он провел здесь. Двери открыты. Нет, не сходится. Снова шесть и шесть. Значит игра началась.

Но черта с два он будет играть по их правилам.

Он шел по коридору больницы. Раньше здесь пахло болезнью, теперь – смертью. Все верно, любая болезнь ведет к смерти, даже хроническая, даже под присмотром лучших из врачей – жизнь тому лучший пример. «Вредно для здоровья» следовало писать не на пачках сигарет, а над входом в родильные дома.
Но люди – только марионетки, а дерево не умеет мыслить. Поэтому оно слепо, безучастно и, в конце концов, всегда оказывается мертвым.
Сегодня мертвых было много – Брайан увидел их, стоило подойти к общей комнате отдыха: скорчившиеся тела, как использованные презервативы, валялись где попало, липли к полу и стенам. Глаза змеи не врут – цифры никогда не врут. Росс верил им, поэтому сейчас шел по коридору, а те, кто не видели цифр, съели свою порцию на обед, и лежали вдоль стен.
Игра всегда начинается до того, как судья ударит в гонг. Они никогда не обременяли себя тем, чтобы следовать правилам – тем, кто их пишет, оно ни к чему.
Ничего, он это скоро исправит.
Том. Его звали Том и он тоже не ел за обедом, все время смотрел в его сторону. Брайан отобрал у него нож, явно найденный где-то на кухне, потому что им давали только безопасные приборы, и вернул его безумцу - первый раз в печень, второй - в шею. Одной куклой меньше – осталось 7 миллиардов 21 миллион 836 тысяч 29. Этому магазину нечего было жаловаться на недостаток товара.
Но это была не его головная боль.
В подсобке он нашел одежду кого-то из персонала, вымыл лицо и руки, и сменил пропахшую больницей и кровью униформу на штатское. Ботинки немного жали, но это не было проблемой – пока. Взяв все необходимое, Росс вернулся к своей камере.

Ацетон, растворитель (скипидар), отбеливатель. То что нужно.
Том смотрится в моей камере. Он как раз помещается на койке – размер стандартный. Идеальный образец.

Брайан шел по больнице, оставляя за собой следы – длинные жгуты ткани щупальцами расползались по коридору, отравляя воздух резким запахом ацетона. Нежно-розовые занавески, простыни, нежно-голубые занавески, и снова простыни. Они могли бы проследить весь его путь, но Брайан посмотрел бы на того, кто окажется в палате в тот самый момент, как смешанный со скипидарам отбеливатель скажет доброе утро ацетону и жарко поздоровается с окружающим его миром.
Это случилось, когда он увидел впереди главный выход. Здание зарычало, как раненый зверь, и из его гортани потек жар нарастающего пожара. Брайан прибавил шаг.

Голубое небо, раскрывшееся над его головой, окрасилось целомудренным румянцем. Пахло гарью. Росс ухмыльнулся краешком губ. Став мертвецом, он получит алиби и свободу действий.
Пусть тогда они попробуют его найти.
Открыв блокнот, Брайан развернул его так, чтобы отсвет огня осветил страницы, и записал.

День Д, час Ч.
Объект устранен.

Воняло паленым мусором. За спиной Брайана его осталось немало.

Отредактировано Brian Ross (2013-07-28 03:44:48)

+2

7

Неприметный транспортный минивэн неслышной тенью скользил по вечерним улицам. Привычная реклама на боку извещала всех любопытствующих, что это перевозка пиццы. Неудачно, фантазией рекламщика, прямо на контактный номер тягуче струился сыр, из-за чего трудно было определить, то ли он кончался на 57 то ли на 61, а может это было вообще 82. Впрочем, несколькими часами раньше двое его пассажиров сноровисто отдирали с темно-серого бока такую же крайне неудачную рекламу прачечной.

- Куда теперь? - угрюмо спросил один из них, прикуривая и косясь назад через маленькое окошко. В полумраке салона виднелись силуэты четырех людей. Казалось, они мирно спали в креслах, если бы не ремни притягивающие их запястья к подлокотникам и крест-накрест пересекающие грудь, служа чем-то вроде надежной привязи, гарантировано мешающей им заняться хоть чем-либо еще. Впрочем, дополнительной гарантией служила и порция легкого наркотика, который только-только начинал выветриваться из их крови.
Второй покосился на экранчик своего мобильного, где маленькая мерцающая точка отмечала положение пятой цели и вполголоса продиктовал адрес.

Спустя полтора часа все пятеро были доставлены к информатору, который снабдил их следящим устройством, побеспокоился о том, чтобы в крови жертв медленно растворялся легкий наркотик, и наконец подкинул всем пятерым указания на то где, поблизости от больницы их будет ждать небольшая сумма денег для успешного старта новой жизни. Ловушка таким образом была достаточно простой, но от этого не менее эффективной. Даже если это была ловушка на людей. Принцип экономии энергии действовал всегда.

=> #1. Last asylum

0


Вы здесь » Sherlock. Come and play » The end! » The beginning [#2]